Стариков идет к лодке фонарщика Акима.

- Вылазь, - говорит он парню, - я сам.

И уплывает в кромешную темноту.

Потом лодку со Стариковым подтягивают к берегу. Он цепко держит веревки огромного "кошеля" и говорит:

- Есть вроде бы маленько...

В кошеле мечутся здоровенные осетры, каждый килограммов на сто.

- Ага! - кричит Стариков торжествующе и по-мальчишески радостно. Пошла, чертяка!

Нагнувшись, он хватает здоровенного осетра за "усы", вскидывает его на грудь, целует рыбу в брюхо и, охнув, кидает на дно баркаса, подогнанного фонарщиком Акимом.

После Стариков уходит к своей лодке, нахмуренный и серьезный. Он садится к рулю и говорит бригадиру Кузьмичу скучным голосом:

- Ну, давай! Держи в таком ключе.

Он обманывает меня, Кузьмича и себя самого, когда говорит таким скучным голосом.

Я-то знаю, как он рад, я-то вижу, что в глазах у него - как в реке звезды! А он не видит свои глаза и поэтому говорит сухо и скучно:

- Пока, до свиданья. На левый берег поеду. К утру вернусь.

Подружка моя осетра поймала!

За жабры взяла и к груди прижала!

вдруг отчаянно-высоко и смешливо заводит Машуня. Стариков качает головой, хочет сохранить обычную свою серьезность, но не может. Он наклоняется к мотору баркаса и, закрывшись плечом, тихонько смеется...

Пойманных осетров хранят в прорезях - в маленьких баркасах, заполненных водой почти до самого борта.

Рано утром две такие прорези Пашка и Машуня погнали на приемный пункт. Машуня стояла на корме, лущила семечки и грелась на солнце, а Пашка обливался потом, отталкиваясь шестом: как-никак, а две прорези - не одна. В каждой штук по двадцать осетров.

Солнце поднималось над рекой, разгоняя белый клочковатый туман. Камыши из грязно-серых делались зелеными, а река становилась по-особому легкой и прозрачной, утренней.